1. Патриотизм – не панацея от ошибок и ересей.
Несмотря на то, что после падения советской власти прошло уже тридцать пять лет и у каждого гражданина России за это время были все возможности подробно разобраться в несовместимости коммунистической идеологии с реальным русским патриотизмом, специфический феномен “красного патриотизма” не только не уходит в прошлое, но обретает новое дыхание даже в самых молодых поколениях и напоминает о себе почти во всех идеологических дискуссиях. Конечно, со строго православной точки зрения в популярности “красного патриотизма” нет и не может быть ничего хорошего, это явление глубокого духовного повреждения, нередко в сочетании с элементарным историческим невежеством. Однако для того, чтобы разоблачить это явление хотя бы в отдельно взятом сознании, “белым” патриотам стоит не столько бесконечно сокрушаться и гневаться по этому поводу, сколько постараться понять истинные, подлинные идеологические и психологические мотивы абсолютного большинства современных сторонников всевозможной рекоммунизации, то есть понять внутреннюю логику “красного патриотизма” как такового. Специально уточняю: речь идет именно о русском “красном патриотизме”, а не о коммунизме, социализме и марксизме, ведь большинство оппонентов белого патриотизма это люди, которые сами себя искренне считают патриотами России, причем именно Великой России, и их спор с “белыми” очень часто касается не столько каких-то технических и экономических проблем, сколько преимуществ “Красного проекта” именно с патриотической точки зрения во всех ее изводах – национальной, государственнической, исторической, геополитической и т.п.
С точки зрения очень многих “белых” патриотов любой активный человек в России, в той или иной степени оправдывающий коммунистическую революцию, коммунистический террор и коммунистических вождей – это убежденный “красный”, коммунист, большевик, верный ленинец, обязательно ненавидящий дореволюционную Россию и желающий уничтожения всего ее имперского наследия (заметим в скобках: аналогичным образом многие патриоты и “слева”, и “справа” воспринимают любых “либералов”). На самом деле это совершенно наивное, примитивное, прямолинейное представление, загоняющее многих “правых” патриотов в ложную картину мира и существенно ослабляющее их полемические позиции. Конечно, среди сторонников рекоммунизации России есть самые настоящие, верные, дистиллированные левые коммунисты, которые существуют в РФ так же, как и в любой другой современной европейской стране. Их просто не может не быть. Но абсолютное большинство искренних сторонников возвращения красного флага над Кремлем, восстановления на каждом углу памятников большевистским вождям и запрета на “антисоветскую пропаганду” – это не коммунисты, а так называемые “красные патриоты”, то есть более-менее стихийные сторонники той сложно-сочиненной, эклектичной, синкретичной идеологии, которая до сих пор не имеет одного общепринятого названия и которую в зависимости от концептуальных акцентов маркируют либо “совпатриотизмом”, либо “сменовеховством”, либо “национал-большевизмом”, либо “левым евразийством, либо “православным сталинизмом” и т.п. И хотя все эти названия, на первый взгляд, звучат достаточно специфично и маргинально, сама эта идеология с начала 90-х годов была настоящим мейнстримом патриотической оппозиции, а после легитимации “глянцевого сталинизма” в нулевые годы этот идеологический синтез стал общим местом среди очень многих ревностных государственников, даже не подозревающих о том, в какой гремучей смеси, извините за пафос, утопает их мозг и погибает их душа.
Изучению этой агрессивно-противоречивой идеологии посвящено множество исследований, для любого любителя русской философии это давно изъезженная и пережеванная тема, но для тех, кто между чисто “белой” и чисто “красной” позициями никаких иных цветов, тонов и полутонов не видит и не хочет видеть, эта идеология воспринимается либо как какое-то временное недоразумение, либо как циничная мимикрия “красных” под патриотические настроения великорусского большинства. Однако такая мимикрия имеет давнюю историю: уже с первых своих шагов советская власть периодически заигрывала с русским великодержавным патриотизмом и это заигрывание продолжалось всю советскую историю. Поэтому в основной своей массе сегодняшние “красные патриоты” – это вовсе циничные инициаторы, а исторические жертвы такой мимикрии: они восприняли “красную Россию” post factum, как нечто целое, цельное и недифференцированное, и для них коммунистическое начало в русской истории это не акциденция, не нечто случайное и привнесенное, а совершенно необходимая и неотъемлемая составляющая самой России как таковой, более того, это ее историческая сущность, которая веками вызревала сквозь иные начала и наслоения, и полностью проявилась, раскрылась, “распустилась” только в 1917 году, приведя “подлинную Россию” в полное согласие с самой собой.
Поэтому, когда “белые” патриоты обвиняют “красных” в том, что они вовсе не патриоты, а псевдо-патриоты и вообще “враги России”, то для самих “красных” эти обвинения звучат пустым звуком. Ведь если все эти люди “враги”, то почему они неизменно выступают за бескомпромиссную суверенность и максимальное величие России? Почему они все неизменно “против Запада”, “против либералов”, “против масонов”, “против рептилоидов”, и в этом перечне нет даже доли иронии – это действительно так. Следовательно, бороться с сегодняшним русским коммунизмом так, как будто речь идет о какой-то заезжей иностранной секте и как будто каждый поклонник Ленина вместе с ним только что вышел из пломбированного вагона, а не родился в стране, где Ленин был главным идолом в течение семидесяти лет, как минимум, неэффективно, а как максимум, нечестно. В том-то всё и дело, что вовсе не стремление к всемирной социальной справедливости, не жажда перманентной революции, не ненависть к мировой буржуазии, а именно безумная патриотическая страсть к стране, намертво отождествившейся с “красной” ересью в соответствующем восприятии, неизбежно заставляет самые рассудительные умы вдруг оправдывать и “красную” революцию, и “красный” террор, и “красных” вождей во всех их проявлениях. Разумеется, к настоящему, догматическому марксизму-ленинизму эта идеология имеет не большее отношение, чем к православному христианству: и то, и другое для нее не более, чем вынужденный риторический ресурс для полемических целей в обе стороны, причем не очень удобный, не очень понятный и не очень приятный ресурс.
Исходя из всего вышесказанного, самое главное, что необходимо усвоить “белым” патриотам относительно “красных патриотов” – это тот факт, что они тоже патриоты России, причем, не менее суверенной и не менее великой России, чем в самых смелых проектах возрождения Российской империи. Разница только в том, что для “красных патриотов” Россия невозможна и немыслима без коммунизма, который для них составляет изначальную идеологическую сущность России и русскости, вызревавшей многие столетия и окончательно раскрывшейся в проекте СССР. В этом смысле у “белых” и “красных” патриотов разные России, но из этого фундаментального противоречия вовсе не следует, что между ними невозможны никакие дискуссии – серьезные дискуссии возможны и необходимы с любыми взрослыми и вменяемыми людьми. И так же как среди “красных” встречаются бывшие “белые”, так и среди “белых” всегда были, есть и будут бывшие “красные”, и вообще кто угодно бывшие, это совершенно нормально и естественно. Но чтобы такие дискуссии были в принципе возможны, для этого обе стороны должны перестать воспринимать друг друга как сознательных или бессознательных врагов России. Уточняю: здесь речь не идет о наивном “примирении белых и красных”, речь идет только о необходимости понять подлинную позицию оппонента и усвоить тот факт, что этот оппонент может во всем заблуждаться, но он не имеет ничего против России как таковой, он не только не стремится ее как-либо ослабить или унизить, он сам воспринимает свою позицию как исключительно патриотическую и великодержавную.
Казалось бы, в чем здесь проблема? А проблема в том, что среди очень многих людей, для которых патриотизм стал догматической основой их мировоззрения, любое несогласие с их позициями почти по любому вопросу воспринимается как проявление политической враждебности по отношению к их родной стране и их родному народу, и поэтому таким людям невозможно представить себе, что их оппонент может просто в чем-то ошибаться и вовсе не быть врагом их страны и их народа. В такой “манихейской” картине мира не может быть никаких искренних заблуждений, ошибок, оплошностей, никаких личных пристрастий, элементарной нехватки знания и умения, банальной интеллектуальной и физической лени – здесь есть только вечная война “наших” и “не-наших”, где каждый человек это готовая боевая единица, давно определившаяся со своей “линией фронта”, и где всё, что он говорит и делает, обусловлено его участием в этой вечной войне. Объективности ради заметим, что представители такого конфронтационного сознания встречаются почти в каждой идеологической среде, их достаточно и среди “либералов”, и предостаточно среди “левых”, но восприятие любой оппозиции своему мнению как проявлению заведомой враждебности к своей стране и своему народу встречается только у тех радикальных патриотов, для которых их страна или их народ возводится в абсолютную метафизическую сверхценность, аналогичную самому Богу. При этом, очень важно заметить, что в сознании отдельно взятых патриотов эта онтологическая позиция вполне может сочетаться с самыми разными универсалистскими учениями, начиная с самого христианства, воспринимаемого ими просто как признак своей национальной идентичности, как привычная “традиционная” религия.
Приведу один показательный пример. Однажды я объяснял одному русскому православному священнику, что учение одного современного философа сущностно несовместимо с христианством, что это целая энциклопедия ересей, на что этот священник вполне добродушно спросил меня – “ну он же патриот России? он же не против России?” И тогда я понял, что хотя этот человек, конечно, канонический священнослужитель, но по своим убеждениям он вообще не-православный, потому что никакие аргументы от православной догматики для него никакого значения не имеют, а главным критерием оценки любого учения для него оказывается отношение этого учения к России, как будто Россия – это сам Бог, сама Божественная Троица. Не меньше, чем Троица, а, возможно, и больше, чем Троица. Как говорил мне основатель Южинского кружка Ю.В.Мамлеев, “Россия это то, что по ту сторону Абсолюта…” И когда я ответил этому священнику, что тот философ известен как весьма ревностный патриот России, то он вообще не понял, какие у меня к этому философу после этого претензии.
Приведенный пример совсем не единственный, так рассуждают очень многие патриоты, и “красные”, и “белые”, и именно поэтому в любом споре они постоянно обвиняют своих оппонентов в тайной или явной враждебности по отношению к Великой России. Потому что, как только они поймут, что человек может быть истовым русским патриотом, но при этом принципиально не соглашаться с ними в каких-то очень важных, судьбоносных для России вопросах, то у них произойдет тяжелый когнитивный сбой: если некий человек “за Россию”, то он всегда должен быть во всем прав, неправым по всем вопросам он может быть только в том случае, если он “против России”. Именно поэтому “красные патриоты” постоянно повторяют свою мантру: “антисоветчик – всегда русофоб”, с явным намеком, что любой антисоветчик, соответственно, нерусский русофоб, ведь не может же русский человек не любить советскую власть? И именно поэтому многие “белые патриоты” аналогичным образом повторяют: “коммунист – всегда русофоб”, также с явным намеком, что любой коммунист – нерусский русофоб, ведь не может же русский человек любить советскую власть. Здесь речь не идет о том, что “у каждого своя правда” и что “всё относительно”, вовсе нет, речь лишь о том, что патриотизм как таковой вполне совместим с самыми неожиданными идеями и учениями, он может быть и “белым”, и “красным”, и “серобуромалиновым”, потому что патриотизм сам по себе это еще не панацея от каких угодно пристрастий, ошибок, заблуждений, расколов и ересей.
2. Патриотизм как чувство любви-привязанности к Малой родине.
Теперь разберем вопрос, почему патриотизм сам по себе, как таковой, не может быть панацеей от каких угодно пристрастий, ошибок, заблуждений, расколов и ересей. Для выяснения этого вопроса, прежде всего, необходимо максимально объективно определить, что такое патриотизм, поскольку это понятие давно превратилось в расхожий лозунг, а обвинение в отсутствии должного патриотизма давно стало последним аргументом практически в любом споре со стороны ревнителей патриотизма как наивысшей, абсолютной ценности. Причем такого патриотизма, который именно они имеют в виду, в их личной, собственной версии, выдаваемой за само собой разумеющийся и всем очевидный “патриотизм вообще”. В действительности, если возможен какой-то “патриотизм вообще”, патриотизм как общий знаменатель всех возможных патриотизмов, то это ни в коем случае не какая-то осмысленная идеологическая или политическая позиция, а только лишь – чувство. Иррациональное, как и любое другое чувство, но при этом совершенно нормальное, естественное, здоровое, предсказуемое и чрезвычайно распространенное человеческое чувство любви-привязанности к привычному месту и привычному окружению, которые для каждого человека оказываются первыми рамочными условиями его существования, первым, исходным, базовым фреймом мировосприятия.
Человек с детства сохраняет любовь-привязанность именно к этому месту и именно к этому окружению не потому, что оно чем-либо лучше других, а только потому, что иного места и иного окружения у него не было, как не было иной планеты и иной Вселенной. В нормативной, “традиционной” ситуации речь идет о привычной родной семье с одной и той же мамой, одним и тем же папой, и разветвленным деревом многочисленных родственников, и о столь же привычной родной земле, достойной целой галереи ностальгических пейзажей. Однако уже на этом, первичном уровне возникновения патриотического чувства очень часто встречается множество специфических вариаций, противоречащих “традиционной норме”. Достаточно напомнить, что очень многие люди, особенно в современном мире, не знают ни места своего рождения, ни своих родителей; что очень многие люди все детство и отрочество меняли места жительства, не успев привязаться к какому-либо из них, а образ уютного семейного очага видели только на красивых иллюстрациях к детским сказкам. Так что уже на этом уровне до-рефлексивного, стихийного, иррационального патриотизма, как вполне обычного, привычного, банального чувства, уже возникает множество “исключений из правил”, которые наивно-романтическое понимание патриотической привязанности просто не учитывает. Поэтому требовать от каждого первого человека любить свою Малую родину, ссылаясь на хрестоматийные образцы из русской и любой другой классической литературы, это то же самое, что в детском доме для отказников и подкидышей заставлять всех детей петь щемящую песню Юрия Энтина про Маму, как “первое слово, главное слово в каждой судьбе”. Не все в этом мире помнят свою родную маму, а тем более – родного папу, не говоря уже про дедушек и бабушек, а тем более – прадедушек и прабабушек, чему, кстати, большевистская власть весьма поспособствовала.
Стоит заметить, что для значительной части населения Земли, включая Россию, образ Малой родины уже очень давно не имеет никакого отношения к воспеваемым романтическими консерваторами сельской или, тем более, усадебной идиллии. Для миллионов русских и нерусских людей Малая родина сегодня это микрокосмос современного городского двора, огороженного невзрачными, однотипными, чисто функциональными жилыми коробками, имеющими нулевую эстетическую ценность и лишенными какого-либо исторического своеобразия. Если в этих однообразных дворах еще что-то свидетельствует о родной национальной культуре, то это язык общения большинства соседей. Добавлю – пока еще большинства. Между тем, для современных людей эти однотипные, безликие дворы, кварталы, микрорайоны и районы остаются такой же Малой родиной, и они готовы ностальгировать по ним и сколь угодно остро переживать за их судьбу, поскольку это их естественное, индивидуальное, личное, в значительной степени – интимное чувство. Конечно, в различных ситуациях возможный масштаб Малой родины может варьироваться от одного двора до целых городов, но во всех случаях это очень конкретная, очень знакомая, очень привычная территория обитания и столь же привычное, знакомое, конкретное окружение из ближайших родственников, соседей, друзей, компаний, составляющих естественный горизонт повседневности или “жизненный мир” по Эдмунду Гуссерлю. До-рефлексивное, до-идеологическое, естественное чувство патриотизма как любви-привязанности возможно только к такому микромиру, такой Малой родине, как привязанность животных к своим хозяевам или детей к своим родителям.
3. Патриотизм как идеологическая позиция и как сформированное чувство.
Когда же речь идет о патриотизме, как об особой идеологической позиции или даже как о целой идеологии, то объектом всеобщеобязательной патриотической любви провозглашается здесь не какой-то личный, локальный микромир Малой родины, а Большой мир, Большое пространство “Великой Родины”, спроецированной на целую страну, целый народ, а в конечном счете – целое государство, масштабы которого могут также превосходить любую Малую родину, как эллинистистические империи превосходили древнегреческие полисы, а Римская империя превосходила город Рим. Ни один человек, просто лишь выросший в таком народе, такой стране и таком государстве, сам по себе, как таковой, без каких-либо внешних влияний, не может испытывать к этим большим величинам такого же естественного чувства любви-привязанности, какое он испытывает к своей семье и своей Малой родине. Для того, чтобы любой человек осознал себя естественной частью сколь угодно большего целого, чем его собственная семья и его Малая родина, для этого кто-то другой, со стороны, извне должен внушить ему соответствующую мысль и привить соответствующее чувство.
Если речь идет о взрослом, сложившемся человеке, не имеющем еще такой идентичности, то он может ее обрести под влиянием идеологической пропаганды, особенно государственной. Если речь идет о детях, то в оптимальной, нормативной ситуации осознание этой причастности возникает уже в семье, благодаря соответствующему воспитанию и образованию со стороны родителей. Но во всех случаях такой целенаправленной и систематической идеологизацией занимается само государство, прежде всего, через свои учебные заведения – низшие, средние и высшие, а также через официальные СМИ и планомерно проводимую культурную политику. Главное различие патриотизма Малой родины с патриотизмом Большой родины заключается в том, что если первое – это естественное чувство, возникающее внутри самого человека, то второе – это вообще не чувство, а искусственная, измышленная, отрефлексированная позиция, внушенная человеку извне.
Здесь я вынужден сделать очень важные оговорки для прояснения своего отношения к этому различию, поскольку понятие “искусственного” и понятие “пропаганды” в современном политическом контексте имеют негативные коннотации. Во-первых, с христианской точки зрения человеческая природа находится в грехопадшем состоянии и нуждается, как минимум, в воспитании, то есть окультуривании, поэтому для христианства “естественное” еще не значит правильное, а “искусственное” еще не значит неправильное. В этом вопросе проект Модерна в целом, как это ни удивительно на первый взгляд, наследует христианской педагогике – человек как таковой находится в варварском состоянии и должен быть цивилизован. В том факте, что человек испытывает естественную любовь-привязанность к своей земле и родне, нет ничего плохого, но эта привязанность не должна мешать его духовному и интеллектуальному развитию, и однажды он должен осознать себя частью более масштабной общности, чем собственный род и двор. В христианстве это общность Вселенской Церкви, в европейской культуре это общность правового порядка, Полиса, который со временем становится Вселенской Империей. Для осознания себя частью и того, и другого никакая органика не поможет, здесь требуется специальное, целенаправленное, запланированное воспитание и образование, и поэтому “искусственное” – это еще не значит плохое. Во-вторых, латинское понятие “пропаганды” означает лишь распространение каких-либо идей, а в церковном контексте – массовую проповедь. Поэтому, например, главный миссионерский орган РКЦ, учрежденный в 1622 году, назывался «Священная Конгрегация распространения веры» (Sacra Congregatio de Propaganda Fide) и только в 1988 году он был переименован в «Конгрегацию евангелизации народов». Пропаганда, как таковая, это морально нейтральное понятие, и любой человек, распространяющий сегодня какие-либо православные позиции, или пытающийся привить своим детям мысль о том, что они являются представителями не только района Отрадное, Крылатское, Ясенево или Новокосино, но и великой тысячелетней России, а также двухтысячелетней христианской культуры – занимается православной пропагандой. И очень правильно делает.
Если мы различаем патриотизм как естественное чувство любви-привязанности к Малой родине и как искусственно сконструированную идеологическую позицию, отстаивающую сверхценность таких больших социальных величин, как Народ, Страна или Государство, то мы никогда не будем удивляться, например, почему какие-либо современные русские люди, которые по своему территориальному и этническому происхождению должны были бы быть патриотами Великой России, почему-то таковыми не являются. Потому что патриотизм Великой России – это не врожденное чувство, а приобретенная идеологическая позиция, и если ее вовремя не внушили в семье, во дворе, в школе, в институте, в государственных СМИ, то удивляться здесь нечему. Или все-таки внушили, но так топорно и бездарно, что по прошествии времени, кроме цинизма и иронии, никакого иного эффекта не вызвали. Любой человек в России не рождается с убеждением в том, что он часть великой страны с тысячелетней историей и самой большой в мире территорией. Более того, он может даже никогда об этом не узнать и не задуматься об этом. Чтобы любой человек в России узнал о том, в какой великой стране он живет, ему об этом кто-то должен сообщить. Как правило, это происходит в первом классе любой российской школы, где любой ребенок, никогда не покидавший пределы своей Малой родины, вдруг узнает, что у него еще есть Большая Родина от Балтики до Тихого океана, и “от южных морей до полярного края” – и именно с этого момента у него формируется новая масштабная идентичность, а вместе с ней новое сильное чувство. Не от чувства к идеи, а наоборот, от идеи к чувству. В итоге, у нормативного патриота Большой Родины происходит контаминация двух чувств, сливающихся в единое целое – изначальное чувство любви-привязанности к Малой родине и сформированное чувство любви-преданности к Большой Стране, которое он воспринимает как естественное продолжение первого, хотя оно совсем не естественное, а сверх-естественное, обусловленное некогда принятой политической идеей.
И вот теперь мы можем ответить на ранее заданный вопрос – почему патриотизм сам по себе не может быть панацеей от каких угодно пристрастий, ошибок, заблуждений, расколов и ересей? Ответ: потому что ни Малая родина, как объект естественного чувства, ни Большая Родина, как объект сформированного чувства, не являются источниками различения истины и лжи, добра и зла, прекрасного и безобразного, и т.д. Земная Родина – это не метафизическая сверхценность, как Бог или Церковь, и не логическая категория, как истина или ложь. Поэтому самодовлеющий, самодостаточный, автономный патриотизм ради самого патриотизма – это совершенно невозможная идеологическая позиция, которая в строгом смысле слова никогда и нигде не существовала, равно как нигде никогда не существовала идеология чистого, беспримесного космополитизма. Любой осознанный, осмысленный, отрефлексированный патриотизм всегда опирается на более общие, более широкие ценности, чем суверенное существование отдельно взятой родины, и обосновывает себя через эти ценности. Другой вопрос, что эти “более общие” ценности могут быть очень сомнительными и совершенно ложными, но они придают любому патриотизму хоть какое-то внешнее обоснование, не замыкая его в самом себе, а встраивая в общую иерархию универсальных ценностей.
4. Фактор идеологической подмены русского советским.
Исходя из нашего различения двух патриотизмов, стихийного патриотизма Малой родины и внушенного патриотизма Большой Родины, может возникнуть впечатление, что первый патриотизм может быть только чувственным, а второй патриотизм только идейным. На самом деле, самый что ни на есть личный, “интимный”, ностальгический патриотизм сколь угодно Малой родины, вплоть до одного тесного городского дворика, вполне может быть возведен в какой угодно мировоззренческий концепт и получить какое угодно идеологическое оправдание, но только сколько людей в этом мире готовы будут разделять соответствующую идеологию? Такая гиперболизация своего привычного микромирка вполне естественна в самом детском возрасте, когда собственная комната представляется царским дворцом, а уж собственный дворик целым царством, непременно ведущим войну с соседним царством, то есть с соседним двориком. Но сколько взрослых и вменяемых людей согласится поддерживать эту фантазию дальше? Проблема субъективного патриотизма Малой родины не в том, что его невозможно возвести ни в какую придуманную идеологию, а в том, что ее потенциальная популярность никогда не превзойдет границы соответствующего микромирка. Поэтому, если патриотизм Малой родины может развиваться от привычного чувства-привязанности к сколь угодно надуманной идеи, а может оставаться лишь привычным чувством, как это и бывает в абсолютном большинстве случаев, то патриотизм Большой Родины всегда возникает только как идея и всегда требует возникновения соответствующего большого чувства-преданности к этой Большой Родине, даже если ее границы столь же умозрительны для такого патриота, как и сама идея. Именно поэтому любое современное государство, то есть государство Модерна, которое хоть сколько-нибудь заинтересовано в искренней преданности всех своих граждан, в их готовности ассоциировать себя со всем государством, всегда будет внушать этим гражданам догматическое убеждение в абсолютном тождестве их Малой родины и самого государства в целом, что возможно только через пропаганду патриотизма Большой Родины. Это отождествление в равной степени касается, как “национальных государств” Модерна типа Франции или Италии, так и таких “космополитических” государств-проектов, как США или покойный СССР. Поэтому не стоит удивляться тем русским и нерусским людям, которые до сих пор уверенно говорят, что “их родина – Советский Союз”: они были с детства воспитаны этим государством в этой идеологии и никакой иной идеи родины у них нет.
Так мы возвращаемся к нашей изначальной теме: как возможны “красные патриоты” России и почему они действительно патриоты, а не коммунисты, цинично мимикрирующие под русский патриотизм. Дело в том, что вся система советского воспитания и образования, на всех уровнях и во всех сферах, ставила перед собой две задачи. Задача-максимум – это сделать каждого человека убежденным коммунистом, то есть сознательным марксистом-ленинистом, готовым в любой момент участвовать как в физической, так и идеологической войне за построение мирового коммунизма. Конечно, эта задача была откровенно утопичной, всерьез вникать в глубины “диалектического материализма” и “научного атеизма” готовы были далеко не все, но гораздо более достижимой была задача-минимум – воспитать каждого человека с убеждением в том, что его естественная родина – СССР и что он, прежде всего, советский человек, а не какой-то другой. И вот как раз эта задача относительно успешно решалась из поколения в поколение, на протяжении всех семидесяти лет, благодаря чему даже через 35 лет после падения советской власти, даже еще совсем не старые люди среди наших соотечественников считают себя именно советскими людьми. Относительный успех этой задачи объясняется тем, что для прививки соответствующего самосознания совершенно не обязательно было читать тексты Маркса, Энгельса и даже Ленина с Крупской – достаточно было просто жить в советском государстве и не задаваться вопросом о каких-либо лучших альтернативах такой жизни: ни в пространстве, ни во времени. Существенную трудность для решения этой задачи представлял фактор этнонациональной идентичности советских граждан, который невозможно было утилизировать одним партийным приказом. Убежденный марксист-ленинист должен был бы стать абсолютным, законченным космополитом, строителем мирового коммунистического общества, лишенным какой-либо этнокультурной и этнорегиональной привязанности вообще. Достижение такого состояния предполагало полный отказ от каких-либо межнациональных и межгосударственных конфликтов, и максимальную открытость всем странам и народам. Но другие страны и народы, особенно на “прогрессивном” Западе, жили еще при “реакционном” капитализме, а СССР пошел путем “построения социализма в отдельно взятой стране”, и поэтому вместо того, чтобы прямолинейно выжигать в каждом советском гражданине его этнонациональную идентичность, советская власть системно заигрывала с национальным началом, но только до тех пор, пока это заигрывание не входило в явное противоречие с самой коммунистической идеологией. Именно таким образом возникла незамысловатая идея отождествить исторический русский патриотизм и преданность коммунистической власти через формулу “советского патриотизма”, так что между понятиями “русский” и “советский” уже никакого различия не было: “русский” значит “советский”, “советский” значит “русский”. И если поколение свидетелей 1917 года и Гражданской войны еще могли помнить, что когда-то русское было несоветским и досоветским, то для последующих поколений никакой иной России, кроме как советской, не существовало, и поэтому даже умозрительный разрыв советского и русского мог бы оказаться большей травмой, чем развод родного папы и мамы.
5. Фактор исторической идентичности.
Итак, в результате огосударствления коммунистической идеологии в Советской России сформировался специфический советский патриотизм, основанный на абсолютном отождествлении идеи Великой России и СССР. Самым знаменательным идеологическим шагом на этом пути была замена официального гимна в 1943 году с пролетарского «Интернационала» на текст С.В.Михалкова, начинающийся со слов: “Союз нерушимый республик свободных / Сплотила навеки Великая Русь!” О символических прецедентах коммунизации русского патриотизма и русификации коммунизма можно написать многотомную энциклопедию, но как бы мы ни пытались показать и доказать, что весь советский патриотизм изначально имел внушенное, искусственное, навязанное сверху происхождение, для десятков миллионов советских граждан, выросших после Гражданской войны, он был также естественен, как и любой другой подобный патриотизм Большой Родины. Между прочим, советский опыт в этом вопросе был совсем не первым, а во многом лишь повторял аналогичные эксперименты французских республик, которые возвели революцию 1789 года в исторический абсолют и воспитали множество поколений французов в сознании, что все основные лозунги, символы и лидеры этой революции – это просто святыни галльской национальной идентичности, так что естественная любовь к Франции обязательно должна включать в себя особое почитание 14 июля 1789 года, как будто никакой иной Франции до этой даты не существовало. Не случайно ревностные сторонники сохранения всевозможных большевистских символов, памятников и топонимов в России очень часто забывают о своем принципиальном антизападничестве и ставят в пример современную Францию, где первая антихристианская революция до сих пор культивируется как “день рождения нации”. Так что советский патриотизм специфичен, но не беспрецедентен – это лишь один из многих вариантов идеологического патриотизма Большой Родины, созданного в эпоху Модерна: от идеи – к чувству, и как полагается Модерну, от совершенно искусственной, секулярной, атеистической идеи – к совершенно естественному, интимно-сакральному и почти религиозному чувству, когда статуя какого-нибудь революционера-богоборца воспринимается как священная реликвия.
Следовательно, сколь угодно латентный или пламенный “красный” патриотизм, до сих пор встречающийся у современных русских людей, обусловлен одним простым обстоятельством: с самого начала их социализации, в их бессознательном “русское” намертво отождествилось с “советским”, для них это просто два названия одного и того же. И поэтому в абсолютном большинстве случаев (но не во всех, конечно) здесь речь идет не о каких-то осознанных убеждениях, а о том, что называется идентичностью – национальной, политической, культурной, исторической, которую несравнимо сложнее изменить, чем любые убеждения. Как и любая идентичность, советская идентичность лучше всего проверяется в пограничной ситуации столкновения с другой идентичностью, особенно за границей, когда при виде каких-либо коммунистических символов и образов они автоматически воспринимаются как “свои”, “родные”, “наши”. Так, например, советский патриот в любом городе мира может отреагировать на хулиганский граффити с серпом и молотом, или на внезапно обнаруженную улицу или площадь Lenin`а, как православный патриот бы реагировал на внезапно увиденный храм в характерном русском стиле. Пока мы искренне считаем, что красные пентаграммы, пересеченные серп и молот, крейсер «Аврора», “священные имена” Ленина, Сталина или Дзержинского – это именно “наше”, “родное”, “русское”, то мы, конечно, проявляем себя именно как советские патриоты, для которых все это символическое наследие стало неотъемлемой частью национальной идентичности.
Таким образом, мы ответили на вопрос о том, почему в наше время, через тридцать пять лет после падения советской власти все еще возможен “красный”, советский патриотизм и почему это именно патриотизм, а не циничная мимикрия под патриотические чувства. Но если бы феномен советского патриотизма исчерпывался только фактором исторической идентичности, то его преодоление было бы исключительно делом времени, на которое очень надеются многие “белые” патриоты, особенно часто вспоминая библейские сорок лет хождения евреев по пустыне, прежде чем обрести Обетованную Землю. Конечно, духовное освобождение России от “красной” болезни не может не наводить на параллели из ветхозаветной истории, но если мы всерьез претендуем на понимание христианской историософии, то такие параллели не могут быть произвольными. Напомним, что среди сотен тысяч евреев, вышедших из Египта, в Ханаан вошли только двое – это Иисус Навин из колена Ефремова и Халев из колена Иуды. Все остальные погибли по пути в Ханаан, так что сорокалетнее “хождение” евреев по пустыне было не просто перевоспитанием народа от языческих привычек и пристрастий, а его полным перерождением, позволившим войти в Ханаан народу, родившемуся уже не в стабильном Египте, а в тревожной пустыне. Вряд ли наши “белые” патриоты желают русским такой же участи, но исключать подобную перспективу невозможно – если наша страна действительно станет новой православной империей, то вдруг Господу не угодно, чтобы ее благами воспользовались люди, для которых Ленин, Сталин или Дзержинский это хоть сколько-нибудь более значимые имена, чем великий князь Иван III или император Николай II. Ведь настоящее христианское возрождение России в конечном счете требует сущностного изменения национальной исторической идентичности, а не только лишь одних внешних символов на другие.
6. Фактор патриотической страсти.
Широко распространенное среди отечественных консерваторов представление о том, что популярность коммунистической идеологии в целом и “красного патриотизма” в особенности схлынет вместе с уходом последнего поколения, воспитанного в советской системе и ассоциирующего эту систему с временами волнительной молодости, более чем наивна. Конечно, неизбежная смена поколений не может не сказаться на падении рейтингов партий и политиков, призывающих вернуться в вечный 1984 год (по исторической иронии – последний год советского “застоя”, когда-то казавшегося вечным). Но политическая энергия русского коммунизма в XXI веке питается далеко не только от сентиментальной ностальгии и обывательской привычки уходящих поколений. Есть еще два существенных, неизменных фактора сколь угодно изменчиво й популярности “красного патриотизма”. Уточним еще раз – именно “красного патриотизма” во всех его проявлениях, а не социализма вообще или коммунизма вообще. Привлекательные лозунги социализма и коммунизма вообще достаточно известны – это всеобщая социальная и экономическая “справедливость”, всеобщее социальное и экономическое “равенство”, всеобщие социальные и экономические “гарантии”, и т.п. Обратим внимание, что все эти лозунги в современном левом движении на Западе давно уже подаются в общем пакете с бескомпромиссной секуляризацией, прогрессизмом, мультикультурализмом и пламенной борьбой за права и привилегии для иммигрантов неевропейского происхождения, а также людей с аномальной сексуальной ориентацией. Так что идеологические предпочтения современных русских “красных патриотов” отличаются от современного западного коммунизма несравнимо больше, чем даже советский сталинизм отличался от западного троцкизма. Сущностное различие между ними лежит на поверхности: если подлинный социализм и коммунизм исходят из безусловного примата общечеловеческих интересов и ценностей в их левой интерпретации над национальными, то “красный патриотизм” исходит из необсуждаемого примата национально-державного суверенитета и могущества над любыми общечеловеческими интересами и ценностями. Просто этот суверенитет и это могущество в сознании “красного патриота” намертво отождествляется именно с советским историческим опытом, с красным флагом, серпом и молотом, и картой СССР, а не с трехцветным флагом, Двуглавым орлом и картой Российской империи.
Первым существенным фактором, неизменно подпитывающим энергию “красного патриотизма” в России, оказывается вовсе не ностальгия или привычка уходящих поколений, а именно патриотизм, как то самое сильное, яркое, насыщенное, зачастую всепоглощающее чувство любви-преданности Большой Родине, которое, как и любое другое чувство, в любой момент может заглушить без того тихий голос слабеющего разума. В современной европейской культуре, в значительной степени наследующей романтические установки и стереотипы, чувство любви воспринимается как очевидная самоценность, а апелляция к этому чувству как последний аргумент в любом споре. Ситуация усугубляется тем, что в русском языке понятие “любви” обозначается одним и тем же словом, и в итоге любовь к какому-нибудь любимому продукту, любимому дереву, любимому питомцу, а также любовь к возлюбленной, любовь к ребенку или любовь к самому Богу называются одним и тем же словом, чем активно пользуются бездарные поэты и дешевые рекламщики. Однако вспомним, что в древнегреческом языке родовое понятие любви имело, по крайней мере, четыре значения, выражаемых принципиально разными словами. Есть любовь-сторгэ (στοργή), означающая трогательную любовь-привязанность к родным и близким людям. Есть любовь-филия (φιλία), означающая любовь-дружбу, любовь-влечение в широком смысле этого слова. Есть любовь-эрос (ἔρως), сложное чувство эмоционально насыщенной любви-томления, которое в современном вульгарном словоупотреблении свелось к сексуальному влечению. И есть высшая любовь-агапэ (ἀγάπη), осознанная и жертвенная любовь к Богу и к другим личностям, как образам Божиим. Когда христианское вероучение призывает нас к любви, например, в знаменитом гимне любви апостола Павла (1 Кор 13:4-8), и когда апостол Иоанн говорит, что “Бог есть любовь” (1 Ин 4:8), то имеется в виду именно любовь-агапэ, которую нельзя ни с чем спутать и невозможно ничем подменить. Также и в латинском языке это понятие переводится специальным термином caritas, но уже в происходящих от латыни романских языках ему соответствуют слова, производные от более ожидаемого термина amor. И хотя великий и могучий русский язык богат разными синонимами и аналогиями, все возможные состояния положительного влечения к чему-либо и кому-либо мы называем одним и тем же словом “любовь”, чем нередко сами себя обманываем и чем нередко пользуются все возможные обманщики, играющие словами и рассчитывающие на нашу невнимательность.
Чтобы выйти из под магии такого обмана и самообмана, необходимо в отношении каждого красивого слова каждый раз задавать уточняющий вопрос – в каком конкретно смысле имеется в виду этот термин, на что конкретно он указывает? Обсуждаемая здесь любовь к родине, как Малой, так и Большой, может быть очень сложным, насыщенным и сильным чувством, включающим в себя и любовь-сторгэ, и любовь-филию, и даже романтическую любовь-эрос, но в таком случае это все-таки разные виды любви и желательно каждый раз отдавать себе отчет в том, о каком именно из этих видов идет речь. Потому что, например, любовь-привязанность к своей родне не может быть тождественна любви-преданности к Большой стране, а любовь-преданность к сколь угодно Большой стране не может быть тождественна любви к государственному строю, государственным органам или государственной Конституции, из чего вовсе не следует, что все они хоть сколько-нибудь не значимы. Просто не все, что значимо, нуждается в любви, равно как не все, что называется любовью, хоть сколько-нибудь значимо и оправдано. Но в любом случае любовь к родине не может быть любовью-агапэ просто потому, что родина это не Бог и не множество людей, коих мы должны любить, как образы Божии. Представителей своей родины, родных, единоплеменников и соотечественников любят именно за то, что они образуют эту конкретную историческую общность, за обладание общей этнокультурной идентичности, но не за то, что они образы Божии. Христианская любовь-агапэ – это любовь к Богу и каждому человеку во всем человечестве, всегда и везде, поскольку все люди созданы по образу Божию и призваны к вечной жизни в Царствии Божием, а не только русские, не только славяне, не только арийцы или не только жители Северной Евразии. И поэтому христианскую любовь-агапэ к Богу и людям нельзя путать с земной любовью к родным и к родине.
Вместе с этим само состояние сколь угодно искренней и деятельной земной любви далеко не всегда оправдано с христианской точки зрения, если эта любовь превращается во всепоглощающую, по определению безумную и всегда разрушительную любовь-страсть. И любовь к родине нередко становится именно такой деструктивной страстью, не приносящей ничего хорошего ни окружающим, ни самой родине. Достаточно вспомнить наиболее последовательных представителей всевозможных радикальных патриотических движений, включая немецких нацистов или итальянских фашистов, которые искренне верили в то, что их экстремистская деятельность несла исключительное благо их родным странам и народам, а в итоге поставила их на грань коллективного самоубийства. Если говорить о “красном патриотизме” в нашей стране, то, конечно, нельзя сказать, что он во всех случаях является следствием какого-либо безумия. В этой статье я уже подробно объяснил все основные причины, позволяющие современным русским людям истово придерживаться именно “красного патриотизма”, и патриотическая любовь-страсть – одна из этих причин. Более того, это один из самых сильных мотивирующих стимулов, возникший уже в первые годы существования самой советской власти, когда очень многие русские патриоты внутри и за пределами нашей страны смирились с тем, что основная, “столичная” часть России покорилась большевикам и другой России в обозримом будущем не будет, а значит, нужно служить той России, которая есть – “красной”, коммунистической, большевистской, богоборческой. Именно поэтому среди части русских эмигрантов возникли такие движения, как “национал-большевизм”, “сменовеховство” и “левое евразийство”, чьи активисты в огромном количестве вернулись в уже Советскую Россию служить новой власти в надежде на ее идеологическую эволюцию вправо, но почти все были репрессированы и погибли в застенках сталинского режима.
По этому поводу вспоминаются слова, написанные евразийцем Петром Николаевичем Савицким в октябре 1921 году принципиальному критику большевизма и национал-большевизма, известному философу Петру Бернгардовичу Струве: “Те, кто желают падения большевиков во что бы то ни стало, могут, конечно, надеяться и верить, что кто-то придет, кто-то все устроит. Но такая вера не является обязательной для всякого национально мыслящего. Она станет таковою, если этот «кто-то» придет, но не раньше. Если бы на горизонте русской действительности появилась новая и действенная сила, концепция наша пала бы сама собою. Но поскольку этого нет, поскольку перед нами все та же давно знакомая обстановка, постольку чувство, которое Вы именуете «патриотической страстью», – именно оно и ничто другое – приводит к национал-большевизму”. Эти слова написаны на заре советской эпохи и, казалось бы, в таком случае национал-большевизм – это лишь следствие отчаяния от невозможности иной альтернативы: раз Россия отождествилась с большевизмом, то придется быть национал-большевиком, хотя большевистской России всего только четыре года! Теперь же, когда большевистская Россия просуществовала более семидесяти лет, и для очень многих людей внутри и за пределами нашей страны большевизм и русскость слились в единое целое, именно та самая патриотическая страсть, особенно разогретая всеми возможными травмами от распада СССР и неумной политикой постсоветских властей, как ничто другое приводит к национал-большевизму. Разумеется, с многочисленными сторонниками соответствующих убеждений можно и нужно спорить, но только стоит помнить, что очень многие из них находятся именно в состоянии той самой патриотической страсти, и поэтому любые аргументы от христианской этики, православной догматики, исторических фактов и элементарных логических законов на них, скорее всего, не действуют. Для этих людей Ленин, Сталин или Дзержинский это не какие-то конкретные политики, чьи взгляды и действия можно оценивать с каких-либо универсальных и рациональных позиций – для них это персонифицированные символы Великой России, которые всегда и во всем правы и оправданы, а любая критика этих символов для них это заведомое проявление сознательной и подлой “русофобии”. Ради удовлетворения такой патриотической любви-страсти подобные люди готовы оправдать любые явные преступления, пороки и ошибки коммунистической власти, совершенно невзирая на то, что реальная историческая Россия в этом оправдании никак не нуждается и что своим агрессивным безумием они только наносят вред реальной России и имиджу русского патриотизма как такового.
7. Фактор мировой миссии.
Второй существенный фактор, также неизменно подпитывающий энергию “красного патриотизма” в России, основан уже не на самодовлеющем, “партикулярном” патриотизме ради самого патриотизма, а как раз наоборот, на вполне благородном желании видеть свою страну оплотом всемирно-исторической миссии, заведомо оправдывающей ее суверенность и могущество, не только для самих патриотов, но и для всего человечества. Современный “красный патриот”, особенно родившийся после распада СССР, может совершенно ничего не знать про реалии советской власти, но он точно знает, что это государство претендовало на роль лидера всего человечества и образца для подражания во всем мире. Такой “красный патриот” даже не задумывается о том, что рядовые советские люди, призванные строить мировой коммунизм, могли только мечтать о праве выезда за границу, хотя бы в соседнюю страну просоветского “соцлагеря”, но когда он сам оказывается далеко за границей, почти в любом городе современного мира и видит там те самые граффити с изображениями красных звезд или серпа и молота, то он автоматически воспринимает их как символы русского влияния и тогда чувство “вселенской гордости” переполняет его. Такой “красный патриот” может ничего не знать о полном отсутствии элементарных политических и экономических свобод в СССР, но он точно знает, что именно СССР предложил “глобальную экономическую альтернативу западному капитализму”, именно СССР одержал решающую Победу во Второй мировой войне, именно СССР запустил в космос первый спутник и первого человека, именно СССР спонсировал все национально-освободительные движения по всей планете, а если к этому добавить наследие русско-советского утопического космизма во всем его разнообразии, включая воодушевляющие сюжеты “детских и юношеских фильмов” позднезастойной эпохи, то для поверхностного восприятия может сложиться впечатление, что Советский Союз был вершиной мировой цивилизации, которая под его началом должна была вот-вот отправиться в другие галактики, да только проклятые враги всё сорвали и погрузили страну в состояние унылого выживания.
Таким образом, “красный патриотизм” может быть мотивирован чувством личной причастности не только к великой стране (столь точно выраженным в известном монологе героя В.Меньшова из фильма «Город Зеро»), но и ко всему человечеству, ко всему всемирно-историческому процессу. И это уже не просто банальная патриотическая гордыня, это стремление к исполнению общечеловеческих смыслов и целей, к метаисторическому назначению “человека как вида”. Все эти слова и мотивы могут показаться избыточно пафосными, инфантильно-пионерскими и наивно-комсомольскими, но если вынести за скобки идеологическое содержание такого “красного патриотизма”, то по форме, по общему психологическому устремлению, по общей интенции он максимально близок любому имперскому и экспансионистскому проекту, для которого смысл своей страны – тем более столь масштабной и сложной, как Россия, – не может быть только в самой стране. К очень большому сожалению, эта тема до сих пор остается фигурой умолчания в среде “белых патриотов”. “Белые” постоянно обличают “красных” в том, что они принесли в жертву своим надуманным космополитическим идеалам самобытную русскую жизнь, русскую традицию, русскую культуру, саму Россию как таковую. Но если дискуссия между “белыми” и “красными” сводится только к этому, безусловно оправданному обвинению, то это просто конфликт представителей одной архаической этнокультурной идентичности с радикальными адептами мирового прогресса, в котором первые могут вызывать сколь угодно большое сочувствие, но отождествляться с ними можно только в том случае, если мы уже изначально к ним принадлежим, в то время как вторые обращаются ко всему человечеству и их ряды пополняются людьми любой национальной и территориальной идентичности.
В этой ситуации получается, что стать “красным патриотом” может любой человек, принявший соответствующую идеологию, а вход к “белым патриотам” заведомо закрыт для тех, кто изначально не обладает русской этнокультурной идентичностью, причем, именно в той версии, которую диктуют “белые” патриоты. Иными словами, в этой ситуации “красные” – всегда про мировоззрение, объективное и универсальное, а “белые” – про мирочувствие, по определению, субъективное и субкультурное. Однако это очень вредная, опасная и заведомо проигрышная ситуация для “белых”, которые оказываются в положении реликтовых аборигенов, призывающих всех остальных стать такими же аборигенами и искренне недоумевающими, почему к ним никто не присоединяется. Но самое главное: такая диспозиция между “белыми” и “красными” – глубоко ложна.
8. Патриотизм аграрной общины и патриотизм христианской Империи.
Почему противопоставление “белого” патриотизма, как неизбывно ностальгического, и “красного” патриотизма, как неизменно авангардного, глубоко ложно? Во-первых, потому что в реальности абсолютное большинство современных “красных патриотов” – это вовсе не беспочвенные радетели мирового прогресса, а именно патриоты, в разной степени переживающие своё патриотическое чувство, от сентиментальной ностальгии до агрессивной страсти. В этом отношении их патриотизм целиком и полностью основан именно на субъективном мирочувствии, на стремлении именно сохранить, вернуть и возродить, а не создать что-то новое, и поэтому в восприятии каких-нибудь либеральных прогрессистов они оказываются такими же архаическими “аборигенами”, как аналогично мыслящие “белые” патриоты. Проще говоря, “красные патриоты”, как правило, про то, что Гагарин когда-то летал в космос, а не про то, что с этим космосом делать дальше.
Во-вторых, что касается “белого” патриотизма, то приходится признать, что его главной, исходной, всеобъемлющей проблемой всегда была его реактивная, реагирующая, “реакционная” установка, не позволяющая выдвинуть свой собственный, универсальный, всемирно-исторический проект. Само явление Белого движения возникло в закономерную реакцию на “красную” революцию, так что говорить о каких-либо “белых” до революции бессмысленно, их просто не было именно как “белых”. Именно поэтому бессмысленно упрекать “белых” в том, что они делали до 1917 года или как они себя вели в 1917 году: такие упреки справедливы в отношении каждого отдельного человека, когда он еще не был “белым”, но несправедливы в отношении этого же самого человека именно в качестве “белого”, тем более, такие упреки совершенно абсурдны по отношению к Белому движению как целому. И хотя общая платформа Белого движения фактически свелась к отрицанию “красной” идеологии, именно это движение наследовало традиции и смыслы исторической России, и сегодняшние “белые” патриоты также продолжают это наследование. И так же как во времена Гражданской войны, так сегодня, главное, что объединяет всех “белых” патриотов и позволяет называть их этим именем, так это то, что они – не-“красные”. Этого определения вполне достаточно для общей негативной идентификации, но абсолютно недостаточно для хоть сколько-нибудь серьезного позитивного проекта и основательной политической идеологии.
И вот по этому поводу должно заметить, что все необходимые условия и предпосылки для обретения такой позитивной идеологии у “белых” патриотов точно есть, потому что они все-таки наследуют не какой-то этнографический реликт, а тысячелетнюю православную страну, ставшую крупнейшей в мире империей и явившей миру одну из самых высокоразвитых европейских интеллектуальных культур XIX-ХХ веков. Но для того, чтобы “белые” патриоты действительно могли опираться на столь солидное историческое наследие и связывать с ним свои идеологические проекты, им необходимо определиться, какой именно образ России они предлагают современному миру в качестве своего исходного идеала, потому что этих образов на самом деле весьма много. И хотя можно отговориться общими фразами о том, что каждый из этих образов лишь отражает одну из многих сторон бесконечно разнообразного и многогранного “русского духа”, некоторые из этих образов вступают друг с другом в прямое и непреодолимое противоречие. При всем внешнем разнообразии эти идеалы в конечном счете сводятся к двум основным полюсам, которые можно по-разному обозначить, но в качестве рабочей модели я бы назвал их аграрно-общинным (эскапистским) и миссионерско-имперским (экспансионистским).
На первый взгляд может показаться, что речь идет об извечном конфликте архаики и новаторства, традиционализма и модернизма, консерватизма и прогрессизма. Конечно, этого размежевания во многих случаях не миновать, но любой, даже самый модернистский и постмодернистский политический патриотизм предполагает сохранение и культивирование своей национально-культурной идентичности, за отсутствием которой обессмысливается сама идея патриотизма. Как бы не расширять и не размывать образ России, это должен быть именно образ России, с ее существенными историческими свойствами, определяющими ее в качестве именно этой, а не какой-то иной страны. Поэтому было бы оскорбительной ошибкой обвинять любой из обозначенных полюсов в недостаточном патриотизме: наоборот, это конфликт двух искренних патриотизмов, каждый из которых глубоко укоренен в самой русской истории и поддерживается богатой культурной традицией. Также стоит оговорить, что этот конфликт характерен практически для всех европейских стран, имеющих опыт имперской экспансии и прошедших эпоху интенсивной индустриальной модернизации.
Аграрно-общинный полюс русского патриотизма действительно глубоко укоренен в отечественной истории просто потому, что это полюс традиционного, аграрного, сельского общества, а точнее, сельской общины, с ее многовековым патриархальным укладом, где главными социальными мотивами всегда было принципиальное сохранение привычных правил и максимальная изоляция от внешнего мира, “мира за горизонтом”, как источника всех возможных зол и опасностей. Обратим внимание, что в некоторых регионах мира подобные общества существуют до сих пор, и было бы очень интересно узнать, как поборники такого идеала в наши дни относятся к таким обществам и не желают ли они русскому народу такого же образа жизни. Но все-таки в русской истории такой традиционной общине пришлось “выйти за горизонт” и волей-неволей участвовать в общих процессах модернизации, а по известным историческим причинам, как естественным, так противоестественным, в сегодняшней России этой общины не существует даже в качестве реликта. Но зато существует устойчивый позитивный образ этой общины, в значительной степени созданный романтической культурой с ее пасторальной ностальгией и ретроутопическими чаяниями, включая откровенно неоязыческие и квазистарообрядческие реконструкции. Невозможно отрицать определенные преимущества повседневного уклада традиционной сельской общины, как с православной, так и с патриотической точки зрения, но есть три термоядерных аргумента против возвращения всей или большей части России в такой уклад.
Во-1х, потому что это абсолютная утопия: большинство современных людей никогда не предпочтет такой образ жизни по многому множеству очевидных причин, и с политической точки зрения этого аргумента достаточно.
Во-2х, этот уклад несовместим с существованием самого большого в мире государства, способного держать круговую оборону от других, современных развитых государств и всех возможных мировоззренческих движений, а также поддерживать технологическое выживание самого себя.
И, в-3х, этот уклад несовместим с существованием активного православного христианства – миссионерского, интеллектуального, политического. В патриархальной сельской общине можно спастись (впрочем, спастись можно и в плену, и в тюрьме, и в концлагере), но в ней невозможно заниматься православной экспансией. Поэтому можно сколько угодно воспевать патриархальный уклад русской деревни, но если бы Древняя Русь осталась жить этим укладом, она бы не превратилась в Великую Россию, благодаря чему возник другой полюс русского патриотизма – миссионерско-имперский.
В отличие от эскапистского полюса русского патриотизма, опирающегося на образ патриархальной сельской общины с ее категорическими принципами сохранения и изоляции, имперский полюс опирается на образ христианской европейской Империи, где ведущими мотивами оказываются развитие и экспансия. Конечно, каждый из этих образов в нашем рассуждении являют собой то, что в социологии принято называть идеальными типами, это обобщенные образы. Ведь так же как реальная патриархальная община под давлением внешних и внутренних факторов была вынуждена “выйти за горизонт” и развиваться вместе со всем государством, так и реальная историческая христианская Империя, будь то Византия или Россия, также под давлением разных факторов замедляли свое развитие и экспансию, а с иной точки зрения и вовсе забывали о них, но полный отказ от этих принципов обрекает любую Империю на неизбежную смерть. И в этом заключается сущностная разница между идеалом аграрной общины и идеалом христианской Империи: аграрная община может вовсе не развиваться и не расширяться, ее существование может проходить в вечно повторяющемся цикле одних и тех же ритуально-производственных процедур на одном и том же месте (что полностью отвечает образу циклического времени в язычестве), в то время как христианская Империя должна постоянно развивать свои возможности и распространять свое влияние.
Если необходимость развития для христианской Империи вряд ли вызывает какие-то возражения, то необходимость экспансии требует своего прояснения. В отличие от национального государства, желанные границы которого более-менее ясны, по крайней мере, самим националистам, христианская Империя никогда не имеет четко заданных границ – эти границы подвижны, а в идеале их вообще нет, потому что для единственно возможной христианской Империи ее территория равна территории земного шара. Именно поэтому важным символическим атрибутом христианской имперской власти является т.н. держава: образ земного шара, увенчанный Крестом Христовым. Также и образ Двуглавого орла – это символ именно мировой империи, а не какой-то отдельно взятой страны или нации. Но имперская экспансия не сводится к расширению государственных границ, тем более что эти границы могут целым веками оставаться одними и теми же. Помимо территориального расширения важнейшее значение имеет миссионерское влияние христианской империи поверх всех возможных границ – и как непосредственная религиозная экспансия, через отправление специально подготовленных миссионеров, и как опосредованная, культурная, идеологическая, дипломатическая, технологическая и, конечно же, экономическая экспансия. Поэтому главная задача православной Империи не в том, чтобы как можно скорее покорить все соседние государства, а в том, чтобы в долгосрочной перспективе, путем вполне мирной и легальной “мягкой силы” обратить в православное христианство как можно больше стран и народов во всем мире. Так мы выходим на вполне предсказуемую и неизбежную тему исторической миссии России как Катехона и Третьего Рима, унаследованную от Византии и составляющую религиозный смысл существования Российской империи. И иной темы здесь уже не может быть: оказывается, у “белого” патриотизма есть свой универсальный мировоззренческий фундамент – это православное христианство, и есть своя универсальная идеологическая основа – это идея России как Катехона и Третьего Рима. Следовательно, “белый” патриотизм имеет все основания формировать универсальную позитивную идеологию, которая должна и может составить прямую конкуренцию любым другим универсальным идеологиям, как мировому коммунизму, так и мировому либерализму. Но для того, чтобы эти претензии были бы хоть сколько-нибудь реальны, сами “белые” патриоты должны определиться с тем идеальным образом богоугодной России будущего, который они готовы предложить в качестве единственно истинной альтернативы, как либеральной, так и коммунистической утопии.
Июнь 2026 г.
Феликс Разумовский
ЗАМЕТКИ «РЕЛИКТОВОГО АБОРИГЕНА»
С большим интересом прочитал большую (по сетевым меркам) публикацию Аркадия Малера о нашей прискорбной идейной коллизии, точнее раздрае: противостоянии русских консерваторов и сторонников коммунистического эксперимента (t.me/arkadymale...). В тексте православного философа немало точных наблюдений и зрелых мыслей. И потому в отличие от дешёвой эпатажной публицистики «красных патриотов» (так их чаще всего аттестует автор), публикацию Малера хочется обсуждать и осмыслять. Это действительно полезное и важное высказывание. В чём-то нелицеприятное и резкое по отношению к нашему брату консерватору, записанному философом аж в «реликтовые аборигены». Но это, конечно, не брань, это горькое лекарство.
А теперь стоит поразмыслить, верно ли поставлен диагноз. Сначала обратимся к теме «красного патриотизма». Аркадий Малер описывает его сильные стороны, выделяя прежде всего «объективное и универсальное» мировоззрение. «Стремление к исполнению общечеловеческих смыслов и целей». Оставим за скобками реальное противоречие такого мировоззрения, соединившего некогда по воле вождя несоединимое: Карла Маркса и Александра Невского. К тому же и сам автор готов увидеть у «красных патриотов» не стройное мировоззрение, а всего лишь «общее психологическое устремление».
Что же касается русских консерваторов, которых философ предпочитает называть «белыми», то им в реальном мировоззрении однозначно отказано. У консерваторов не более чем «мирочувствие, по определению, субъективное и субкультурное». Иными словами, тут кто во что горазд… Ситуация «очень вредная, опасная и заведомо проигрышная».
Что тут скажешь? Есть вещи очевидные: русский консерватизм до сих пор находится в стадии формирования и вызревания. Однако аморфным и «субъективным» он быть не может. Ибо призван стоять на страже нравственного и культурного здоровья вполне определённой русской нации, её мирочувствия. Которое напрямую связано с русской культурной топикой, а это хребет, основа национальной культуры.
Академик Александр Панченко говорил об этом очень конкретно, доказательно и отнюдь не «субъективно». И вот что самое важное: он не питал иллюзий относительно обладателей «русской этнокультурной идентичности». После нашего ХХ века, когда «мы о-очень побаловались…» (это его слова) и, следовательно, многое растеряли, Панченко призывал к национальному самопознанию. Вот как он ставил вопрос, прекрасно понимая, что любой «заведомо закрытый вход» - это душепагубное сектантство. Средство из арсенала политиков известного толка.
Есть ли среди нынешних «белых патриотов» подобного рода сектанты? Конечно есть, как не быть. Если накануне революции наш идейный консерватор Лев Тихомиров оказался в своей среде белой вороной, что говорить о нас грешных. Среди нынешних русских консерваторов полным-полно пустого разномыслия и крайне недостаточно того самого «национального самопознания», от которого напрямую зависит наша судьба.
И, наконец, последнее. К чему приходит настоящий русский консерватизм и почвенничество. К мысли, что «правда… выше России, выше всего». Это, как известно, Достоевский. И тот же Тихомиров решительно возражал, когда его, консерватора, обвиняли в том, что его идеалы в прошлом. «Нет, нисколько, – отвечал он своим критикам, - нисколько, мои идеалы в вечном» …
А ведь это именно то, с чего начинает Аркадий Малер. Его главная мысль – в высшей степени полезная и нужная.
***
Аркадий Малер
Уважаемый Феликс Вельевич, для меня очень значим сам факт того, что Вы прочли мой текст и, тем более, на него отреагировали. Спасибо Вам за эту реакцию, но, в порядке не столько полемики, сколько уточнения позиций я все-таки обращу внимание на три момента. Во-1х, "реликтовые аборигены" это характеристика не всех существующих консерваторов, а того положения, в котором они оказываются, когда выступают против коммунистической идеологии исключительно с позиции защиты своего субъективного мирочувствия. Во-2х, я не предпочитаю называть русских консерваторов "белыми", я в данном случае пишу статью о конфликте "красного" и "белого" патриотизмов, и поэтому употребляю такое словосочетание. В-3х, коммунизм действительно претендует на универсальное и объективное мировоззрение, и в этом его существенная привлекательность для многих людей по всему миру, из чего совсем не следует, что это мировоззрение истинное. О ложности и противоречивости и самого коммунизма, и "красного патриотизма" я в этой статье, разделенной на много постов, уже неоднократно писал. В-4х, если бы я "однозначно отказывал" в реальном мировоззрении русским и "белым" консерваторам, то я бы сам себя с этим множеством никак не соотносил, тем более что я прямо завершаю эту часть текста словами - "такая диспозиция между “белыми” и “красными” – глубоко ложна". Так что даже не зная моих взглядов можно предположить, что дальше я буду объяснять, почему именно ложна.
