В критические моменты, во время противостояний и конфликтов, Россия воспринимается Европой как царство варварской деспотичной силы, которое подавляет бесправный народ и стремится к мировой экспансии. В такой модели восприятия квинтэссенцией этой самой грубой силы является кнут. Соответственно, Россия представляется "царством кнута". А главным специалистом в этом вопросе можно считать француза Жермена де Ланьи, автора книги с говорящим названием "Кнут и русские. Нравы и устройство России".
Про автора известно очень мало: он много путешествовал, некоторое время жил в России и в 1862–1863 годах написал две книги об охоте. К слову, французы в России охотиться любили. Кстати, супруг знаменитой певицы Полины Виардо свою книгу об охоте написал именно в России. В нашу страну он приехал вместе с женой, сопровождая ее на гастролях. А компанию ему составил Иван Сергеевич Тургенев. Однако вернемся от охоты к кнуту.
Книга Жермена де Ланьи вышла в 1853 году, в год начала Крымской (Восточной) войны. Несмотря на то, что Франция и Великобритания вступили в нее только в конце марта 1854 года, антирусская пропаганда, набиравшая обороты с 1830-х годов, достигла к этому времени небывалого размаха. В Европе публиковалось множество газетных и журнальных статей, карикатур с марширующими медведями, памфлетов и книг, посвященных описанию варварской и дикой природы русских и их государственности.
После того как Франция в марте 1853 года отправила свой флот к острову Саламин (крупнейший из Саронических островов в заливе Сароникос в Греции, недалеко от Афин), а 21 июня русские войска вступили на территорию Молдавии и Валахии, антирусская кампания набрала новые обороты. Это нашло отражение в ряде работ, среди которых памфлет "Кнут и русские. Нравы и устройство России" Жермена де Ланьи выделяется особо. Цель автора заключалась в том, чтобы утолить потребности значительной части французской публики, желавшей видеть Россию на самой нижней ступени цивилизационной лестницы.
КНУТ, ПАЛКА И ПЛЕТЬ КАК СИМВОЛЫ ВЛАСТИ
Конечно, Жермен де Ланьи был не первым, кто стращал французов русским кнутом, палкой или плетью. В глазах европейцев уже давно был сформирован образ России как царства грубой силы, где все держалось на страхе перед неминуемым наказанием.
Например, Фредерик Лакруа, в 1845 году опубликовавший книгу "Тайны России", пугал своих соотечественников: палка — "это l’ultima ratio (решительный довод. — Прим. авт.) в отношениях между людьми". Если, согласно маркизу Астольфу де Кюстину, ни один русский не выходит из дома без топора, то, по словам Лакруа, ни один русский не выходит из дома без палки: "...всякий дворянин или офицер имеет право кого-нибудь бить". Палка, пишет Лакруа, настолько вошла в привычки русских дворян, что они не знали другого метода наказания или мести: "...для русского дворянина палка, используемая по отношению к нижестоящему, является самым естественным аргументом".
Известный французский путешественник и писатель Луи-Антуан Леузон Ле Дюк, многократно бывавший в России и доставивший из Карелии камень для саркофага Наполеона Бонапарта, решил изучить русский национальный характер через пословицы. К примеру, такие: "За одного битого двух небитых дают", "Хорошо птичке в золотой клетке, но лучше на зеленой ветке". Вывод он сделал очень оригинальный: "Не ощущается ли в этих пословицах мрачное присутствие кнута и палок, брутальная покорность и меланхолическое стремление к свободе?"
Даже знаменитый писатель Проспер Мериме, живо и искренне интересовавшийся Россией и познакомивший французов с творчеством Тургенева, Пушкина и Гоголя, не удержался, чтобы не съязвить. 21 июля 1849 года он сообщал в одном из писем: "Я провожу время, вернее, теряю его в пяти или шести комиссиях <...> а кроме того, изучаю русский язык. Это самый красивый язык на свете. Только слов невероятно много <...>. Тем не менее непременно нужно научиться говорить и понимать все эти тонкости, чтобы в 1855 году вас не избили кнутом".
Но вернемся к автору целого сочинения о русском кнуте и посмотрим, насколько он справился со своей задачей: запугать Европу Россией.
ОЧЕРЕДНОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ РОССИИ
Как и большинство его соотечественников, побывавших в России, Жермен де Ланьи заново открывает для читателя нашу страну и пишет о ней так, будто до него никто об империи не писал. А если и писал, то только небылицы и мифы: "Относительно этой страны царит полное неведение", а в книгах "вымысел занимает место правды". При этом, по его словам, русские историки тоже не могли создать объективную картину истории своей страны: "Национальные историки не имеют права писать по совести: их оценка зависит от золота правительства". Иными словами, де Ланьи намекал, что работы русских историков носили заказной характер. Что касается иностранцев-путешественников, то и они, по словам де Ланьи, не могли объективно оценивать все, что им доводилось увидеть в России: "...они находятся под таким строгим надзором, что могут составить только такие впечатления от путешествия, какие позволяет сделать русская полиция". Де Ланьи имел в виду, что письма иностранцев подвергались в России перлюстрации. И в качестве примера рассказывал о забавном случае (за его достоверность ручаться сложно, вероятно, это сочетание вымысла и правды). Некий француз, брат одного высокопоставленного военного, находился в Петербурге. Он уже провел в российской столице две недели, когда однажды утром к нему явился полицейский офицер и заявил: "Его Императорское Величество, прослышав, что вы ведете со своим братом оживленную переписку, в которой делитесь впечатлениями о нашей стране, поручили вам передать, что ваши письма могут затеряться по дороге. Поэтому государь полагает, что будет более надежным, если вы сами доставите их в Париж. Вот ваши письма; карета и лошади ждут внизу, у ваших дверей. Визу в вашем паспорте уже поставили. Через два часа ваши чемоданы будут собраны, и мы отправимся в путь". Француз, по словам де Ланьи, не был удивлен таким поворотом событий, но решил поупорствовать, заявив офицеру: "Вы предугадываете мои желания, сударь, я и сам собирался покинуть пределы государства Его Императорского Величества, но я дал себе зарок, что не уеду, не повидав государя. Я ведь буду сожалеть до конца своих дней, что так и не увидел его". Тогда полицейский написал несколько строк и передал записку сопровождавшему его казаку. Спустя полчаса казак вернулся с той же самой запиской, внизу которой было написано рукой императора: "Согласен, завтра утром, в 10.00, в Михайловском манеже. За вами пришлют экипаж". Наутро француз увидел императора в Манеже, после чего отправился восвояси. Однако едва его карета пересекла границу Российской империи, как он был высажен в чистом поле посреди ночи со всем багажом. Офицер сообщил ему, что император распорядился проводить путешественника только до границы, а дальше он может обратиться к прусскому королю, который и поможет ему вернуться домой.
"КОЧЕВАЯ ТАРТАРИЯ ЧИНГИСХАНА"
Все это, по мнению де Ланьи, объясняло, "почему так мало знали об этом колоссе". Но чем обоснован интерес самого Жермена де Ланьи к нашей стране? Россия, отмечал он, проводила настолько активную политику, что повсюду это вызывало беспокойство и любопытство. Более того, он утверждал, что Россия вызывала не только интерес, но и ненависть и презрение: "В Германии, как, впрочем, повсюду, одно только русское имя вызывает омерзение. Оно есть самое полное олицетворение варварства и дикости, и для большинства европейских наций Россия — это все еще кочевая Тартария Чингисхана или Тамерлана".
Автор, в целом соглашаясь с таким взглядом, полагал, что все-таки это в большей степени было характерно для прошлых столетий русской истории: "Да, в этом наблюдении есть доля правды <...> но все это было во время царей, пьяных от вина и крови, когда по улицам и площадям Москвы и Новгорода бродили медведи, волки и голодные собаки, чтобы сожрать изуродованные и окровавленные тела жертв, убитых этими царями и выброшенных в сточную канаву". Но эти ужасы стали достоянием истории, успокаивает читателя де Ланьи: "Нет больше тех времен, когда царь Петр Великий вершил правосудие с саблей в руке, отрубив лично одиннадцать голов во время стрелецкого бунта (историк С.М. Соловьев писал о пяти стрельцах, которым Петр сам отрубил головы. — Прим. авт.) и десять дней присутствуя при самых ужасных пытках".
В то же время, по мнению француза, Россия и при Николае I выглядела не менее монструозной: "Сегодня варварство — такое же, как прежде, только оно приняло более лицемерные и, я бы рискнул сказать, более цивилизованные формы". То есть перед нами все тот же взгляд на Россию как на варварскую деспотичную страну, лишь прикрывавшуюся нормами цивилизации.
Автор задается вопросом: почему Европа до сих пор пребывала во власти предрассудков и заблуждений относительно России? Виной тому, по его словам, были сами русские: "Привычка к маскировке и лести зашла у них так далеко, что все без исключения становятся защитниками царя и его правительства, обманывая себя и вводя в заблуждение путешественников, которые могли бы своим беспристрастным и пытливым умом расширить свои знания и увидеть эту страну в ее истинном свете".
Как видим, образ России как "царства фасадов", созданный маркизом де Кюстином, к тому времени уже прочно закрепился в сознании европейцев.
ИМПЕРАТОР И ЕГО ВОЛЯ
Но Россия — это не только "царство фасадов", это еще и "царство кнута"! Кнут олицетворяет грубую власть силы, жестокости и деспотизма: "Кнут! Нет ни во французском языке, ни в языке другого цивилизованного народа слова, которое одно воплощало бы в себе столько сверхчеловеческих жестокостей и страданий!" Именно кнутом, то есть насилием и страхом, подчеркивает француз, достигается рабская покорность народа: "Кнут! От одного этого слова у русского холодеет сердце, кровь стынет в жилах, это слово бросает в жар, поселяет ужас в душе и подавляет шестидесятимиллионный народ. Но знаете ли вы, что такое кнут? Это — смерть, — скажете вы. Нет, это не смерть, это в тысячу раз хуже".
Если Россия — "царство кнута", то император в такой стране непременно должен персонифицировать деспотичную брутальную власть. Между тем ничего подобного в тексте де Ланьи мы не находим. Даже наоборот! "Император Николай, безусловно, самый достойный человек в своей империи, равно как самый красивый, самый справедливый, самый гуманный и самый просвещенный. Он внушает уважение и почтение всем, кто его окружает или имеет счастье к нему приблизиться, не столько из-за преклонения перед священной властью, сколько из-за своих редких и великих качеств" — именно так Жермен де Ланьи характеризует российского государя.
Николай Павлович, по словам французского писателя, являлся достойным продолжателем дела Петра Великого, на которого он был очень похож (это часто подмечали иностранцы) качествами характера: "Здоровья крепкого и железной энергии, невероятной трудоспособности, он утомляет своих министров и секретарей работой. Все свое время и все свои силы он отдает управлению своей обширной империей, он всегда первым встает и последним ложится <...> Армия, финансы, морской флот, торговля, сельское хозяйство — он за всем наблюдает, будучи предельно ответственным и честным". Единственное, что ему не под силу, — это "продажность, от которой страдает империя". Тут, как пишет де Ланьи, император бессилен.
Вот один из забавных случаев, который автор приводит в своей книге. Однажды Николаю I был представлен доклад о коррупции в России. Ознакомившись с документом, государь понял: для того чтобы искоренить это зло, надо, чтобы "кнут опустился на плечи самого благородного сословия и чтобы даже для части его ближайшего окружения распахнулись ворота Сибири, потому что даже двери его собственного дворца источены червями коррупции!" Тогда император, смахнув скупую слезу, бросил доклад в огонь. В тот же вечер государь, встречаясь с одним из своих министров, воскликнул: "Все воруют в империи! Все вокруг меня! В какую бы сторону я ни кинул взор, везде я вижу только воров и грабителей! <...> Есть только один человек, только один человек, который может идти с гордо поднятой головой <...> и в этом человеке я уверен". Сказав это, император задумчиво посмотрел на одного из своих приближенных. Тот, подумав, что речь шла именно о нем, склонился в нижайшем поклоне, благодаря за оказанное доверие. Однако Николай Павлович, будто не замечая этого, добавил: "И этот человек, который не ворует, это я, и нет больше никого, кто не воровал бы во всей империи!"
При этом император Николай I для де Ланьи — не только образцовый правитель, но и образцовый семьянин, а известно, что император сознательно конструировал этот образ: "Как друг, как отец, как супруг — он самая совершенная модель всех домашних добродетелей <...> Когда человек становится императором, все почтительно перед ним склоняются; когда он становится человеком, то это буржуа в своей самой наглядной простоте; это всегда доброжелательный друг".
Как видим, образ Николая I в интерпретации де Ланьи — это вовсе не воплощение деспотичной власти, а пример абсолютного самодержца, который олицетворяет власть как таковую: "Он правит страной согласно только своим собственным намерениям, всегда сообразуясь только со своей собственной волей. Находиться под чьим-то влиянием было бы для него равнозначно отречению". Император как Левиафан Гоббса, все нити и рычаги управления сходятся к нему, он обладает всей полнотой власти: "Религия, Бог, поп и закон персонифицируются в царе <...> Указы, регламенты, решения, смертные приговоры, помилования — все зависит от императорской воли".
СУРОВЫЕ ЗАКОНЫ И НАРОД
Если государь бывает жесток, отмечает де Ланьи, то это оправдывается дикостью народа: "Он понимает, что его народ, который он очень хорошо знает, совершенно не способен жить при режиме, находящемся в гармонии с евангельскими заповедями". Это общее место авторов, доброжелательных по отношению к России, хотя де Ланьи к таковым не относится. Они оправдывают абсолютную власть, подчеркивая, что только таким образом можно управлять русскими: "Чтобы управлять таким народом, нужны кровавые и суровые законы, сеющие ужас в душах, поражающие всех, от мала до велика".
Однако особой нужды применять кнут нет (и это тоже общее место), настолько покорен и безропотен народ. А это, в свою очередь, является следствием крепостного права, которое ввергло крестьян в рабское состояние: "Приученный к покорности и ужасающему рабству, крестьянин совершенно безразличен ко всему, что его окружает. Управляющий его обкрадывает, хозяин, дабы удовлетворить свою похоть, забирает его дочь, а он благодарит его за честь, оказанную его семье".
Крестьяне, согласно де Ланьи, абсолютно бесправны: "Закон защищает только жизнь и имущество бояр. Крепостной, рассматриваемый как пахотная машина, не нуждается в законах; плуг может провести ночь на улице, на снегу, под дождем. То есть что еще крепостной в России, как не ходячий плуг?" Соответственно, "для крепостного нет закона, нет судов, нет четкой процедуры. Для него есть только помещик; суд — это тоже помещик". Собственности тоже нет: "Для крепостного собственность — это вещь неизвестная, этого слова не существует в его языке". Равным образом в русском лексиконе нет слов "гражданин" и "свобода", — заключает де Ланьи.
"ЕСТЬ ЧТО-ТО НЕГРИТЯНСКОЕ В ПРИРОДЕ РУССКИХ"
Однако на каждый тезис Жермен де Ланьи выдвигает антитезис: он осуждает крепостное право, но подчеркивает, что состояние крепостничества в российских условиях предпочтительнее того положения, которое ожидает крестьян на свободе. Поэтому он согласен с утверждением, что "у русских крестьян нет стремления к свободе, и они счастливы в условиях рабства <...> Если крестьяне становятся свободными фермерами, они должны всё выращивать на свой страх и риск, и помещик не обязан им помогать. Поэтому они предпочитают крепостное состояние, позволяющее им не думать о будущем и о свободе, призывающей их к труду. Есть что-то негритянское в природе русских".
Слово "негритянское" появляется здесь вовсе не случайно. Русский народ, по словам де Ланьи, пребывает еще в детском — читай: диком и первобытном — состоянии: "Нравы русского крестьянина — это нравы ребенка". Это тоже общий взгляд иностранцев на Россию: наша страна далеко отстоит от Запада, русскому народу еще предстоит пройти путь, который уже давно прошли цивилизованные европейские народы.
Даже государь, этот просвещенный монарх, вроде бы не разделяющий невежество и предрассудки своего народа, и тот находится во власти фатализма. В качестве примера де Ланьи приводит следующий случай. Каждое утро государю в корзине приносят письма, пришедшие почтой (он ничего не получает из рук в руки, подчеркивает де Ланьи). Секретарь читает эти письма, а император их обдумывает. Однажды во время этого занятия Николай Павлович вспомнил об одном документе, переданном ему накануне, который он положил на свое бюро, но никак не мог найти. Государь принялся искать этот документ, секретарь между тем продолжал чтение писем, и царь отвечал на каждое письмо: "Отказать". С десяток писем постигла такая участь, когда государь вдруг нашел потерянную бумагу. С этого момента на каждое письмо он отвечал: "Одобрить". Когда эта работа была окончена, секретарь спросил: "Позволит ли Ваше Величество сделать одно наблюдение?" — "Без сомнения, говорите!" — "Только что, государь, вы искали бумагу. И пока искали, отклонили с десяток писем. Если мне будет позволено их перечитать, может быть, вы найдете среди них достойные положительного ответа?" — "Что ж, в самом деле, хорошо, что вы мне об этом сказали, перечитайте письма!" Но потом вдруг добавил патетически: "Нет, нет, я их отклонил, это воля Божья... Так тому и быть".
СТРАНА ПАРАДОКСОВ
Какой же вывод делает автор этой книги? Россия — это не только "царство фасадов" и "царство кнута", это страна парадоксов. Вроде бы все плохо, но в то же время для русских — вовсе нет, поэтому то, что выглядит как набор негативных штампов (самодержавие, деспотизм, крепостничество), на деле оказывается не столь однозначным.
Да и бояться России европейцам не стоит, считает Жермен де Ланьи, ведь она — колосс на глиняных ногах. Поэтому "не надо верить в то невероятное будущее, которое ей предсказывают большинство государственных людей, видевших эту страну только на карте".
Несмотря на то, что образ кнута в этой книге является олицетворением грубой и репрессивной силы, по ее прочтении вовсе не складывается гнетущего впечатления о России, а император, более того, представлен в образе идеального правителя. Поэтому эта работа о России получилась не столь категоричной, как могло бы следовать из названия.
Книга Жермена де Ланьи хоть и не стала таким бестселлером, как работа Астольфа де Кюстина, все же пользовалась популярностью у издателей. Вероятнее всего, в связи с читательским спросом на подобного рода продукцию. Ее регулярно переиздают до сих пор, она переведена на английский, немецкий и шведский языки. А несколько лет назад сочинение де Ланьи вышло и на украинском языке. Возможно, потому, что дальше обложки не читали.
